razbol (razbol) wrote,
razbol
razbol

Categories:

Шедевры рождаются…-17. — (клочок 1372)

Одной точки зрения на это событие вряд ли будет достаточно,

будь она даже со всех сторон аргументированной. Таковой сегодня почему-то считается следующая: исходя из факта, что на личную свободу друг друга никто из них не посягал, характер отношений Самойловой и Брюллова по тем временам был беспрецедентен. Ой-ли!!!

Рассуждающим подобным образом можно посоветовать ближе познакомиться с любовными шалостями и любовными историями известных персонажей: например, князя Петра Вяземского, поэта, литературного критика, историка, мемуариста, и его жены Веры Фёдоровны (урожд. Гагарина) — про них большинство предпочитает знать, что брак их оказался счастливым и прочным, у Вяземских родилось восемь детей, тогда как их отношения лишь спустя годы приобрели, так сказать, «романический» характер.

Следом можно добавить известную пару: барон Антон Дельвиг, поэт, издатель, и его жена Софья Михайловна (урожд. Салтыкова).

Уместно прочитать книгу Алексея Вульфа «Дневник 1827—1842 годов. Любовные похождения и военные походы», которая позволит ближе познакомиться с той, кому многие по сей день считают были посвящены строки стихотворения «Я помню чудное мгновенье…». Хотя Пушкин для неё никогда их не писал. Да-да, речь идёт о Анне Петровне Керн. В 1825 году студент Алексей Вульф, приятель Пушкина по Михайловскому, по уши влюблён в свою кузину Анну Керн. Кузина отвечала ему полной взаимностью, говоря по-другому, дарила ему свою любовь. В это же время у Керн в разгаре ещё другой роман — с соседом-помещиком Рокотовым. А чуть позже, ничего удивительного, у Вульфа близкие отношения и с младшей сестрой Анны — Елизаветой Петровной Полторацкой. В дневниковой книге Вульфа об этом, что называется, от первого лица и без прикрас.

В работе «Любовный быт пушкинской эпохи» известного литературоведа и историка П.Е. Щёголева можно прочесть:

«Анна Петровна знала, конечно, о любовных историях Вульфа, и это знание не мешало их взаимным наслаждениям; в свою очередь, близкие отношения с Вульфом нисколько не мешали и Анне Петровне в её увлечениях, которых она не скрывала от него. Они не были в претензии друг на друга».

Следующее имя: жена генерала Арсения Андреевича Закревского — высокая, статная, смуглая красавица Аграфена Фёдоровна (урожд. гр. Толстая), предмет увлечения Е.А. Баратынского, А.С. Пушкина, П.А. Вяземского… Графиня Лидия Андреевна Ростопчина, внучка московского градоначальника и генерал-губернатора Москвы во время наполеоновского нашествия, современница молодой жены Закревского, в своей «Семейной хронике» набросала портрет во многом знаковой героини той эпохи:

«Графиня Закревская была весьма оригинальной личностью, выведенной во многих романах того времени. Она давала обильную пищу злословию, и по всей Москве ходили сплетни на её счёт. Очень умная, без предрассудков, нисколько не считавшаяся с условными требованиями морали и внешности, она обладала способностью искренней привязанности».

Живи она веком позже, как-то довелось сказать мне, наверняка стала бы поборницей «новой морали» и «свободной любви» и, кто знает, ещё одной валькирией революции вроде Александры Коллонтай, чьё имя и о чьих неприкрытых и бурных романах в начале XX века знали все. В начале XIX века имя Аграфены Закревской, чьи частые увлечения объяснялись презрением к светским условностям и свободным отношением к брачным обязательствам, тоже знали все.

Говорить на эту тему можно бесконечно долго, поэтому мне стоит остановиться... Чего-чего, а обворожительных и обольстительных женщин отечественная история, действительно, знала немало, и характер их отношений с противоположным полом отличался немалым разнообразием.

Но вернёмся к теме о том, что блистательный парадный портрет, который пишет Карл Брюллов, — это вроде как возрождение былого идеала, некая картина «анти-Тимм». Но будь так, что делать с последовавшими затем портретами кисти Брюллова, где художник вновь отдаёт предпочтение образам и фигурам женщин совсем не «самойловского» типа? Есть только один ответ: для Карла Павловича «Портрет графини Ю.П. Самойловой, удаляющейся с бала у персидского посланника (с приёмной дочерью Амацилией)» — это «прощальная гастроль».

По сути, таким образом он выражал благодарность женщине, любовь которой сделала его Карлом Великим, любовь которой вернула его к жизни и творчеству, любовь к которой у него самого ещё угасла не совсем. Он пишет портрет графини Самойловой, удаляющейся не только с бала, но удаляющейся и от него самого. И потому в портрете, который он пишет, всё — и яркость красок, и пышность драпировок, и красота моделей — роскошно. Но одновременно, если всмотреться в картину, всё более чем печально. Окружающий героиню мир двуличен, лицемерен и честолюбив, и нет в нём ясного душевного покоя.

Для кого-то, можно часто услышать, пафос этого портрета в торжествующем явлении красоты и духовной силы яркой, независимой личности. Мол, у художника была сверхзадача — вызвать в нас чувство величия покидающей маскарад Самойловой, за спиной которой видны плохо различимые, будто блики, маскарадные фигуры.
Очертания фигуры графини — вся физическая плоть Самойловой: плечи и руки, обрамляющие лицо змеящиеся чёрные локоны, словно отлитые из тёмной бронзы, тяжёлые складки шёлкового платья — откровенно, подчёркнуто «созвучны» окружающим мощным архитектурным формам колонн и огромных арок. Всё вокруг торжественно-весомо и величаво, как значительны и сильны её дух и нравственная мощь.

Во всём царственном облике покидающей маскарад женщины, демонстративно сорвавшей маску с лица, прочитывается гордый вызов и резкий протест. Как напишет Валентин Пикуль, «между Самойловой и обществом, которое она покидает, Брюллов опустил тяжёлую, ярко пылающую преграду занавеса, словно отрезав ей пути возвращения в общество».

Однако эффектно сияющий занавес ярко алого цвета, как будто взметённый ветром, между тем, кому-то покажется знакомым. Можно вспомнить, что занавес такого же красного оттенка совсем недавно был фоном для фигуры юной Эмилии на её портрете. Любопытно, что в одном случае, как находят искусствоведы, это было сделано для того, чтобы ярче оттенить нежную красоту юной Тимм. А в другом случае специалисты в использованном цвете видят желание художника передать тревожность, напоминающую полыхающее небо Помпеи.

Как совместить, вероятно, интуитивный выбор Брюллова обилия красного цвета в портрете Эмилии Тимм, и, похоже, осознанное использование того же цвета на портрете графини, покидающей «маскарад жизни», для передачи совсем иного подтекста, остаётся загадкой мастера. Во всяком случае, как в двух картинах алый цвет из праздничного превращается в кроваво-алый, и при этом во всех его оттенках остаётся характерной особенностью парадных портретов, можно только удивляться.
Между прочим, фоном на картине «Портрет М.А. Бек с дочерью (урожд. Столыпина)» (1840) тоже был красный цвет, разве что не такой алый. Это позволяет сказать, что нередко те или иные работы художника «грешат» заведомыми повторами.

И всё же что поражает больше всего? Как всегда у Брюллова — невероятные контрасты цветовых решений: красный цвет сочетается с коричнево-бежевым, бело-розовый — с чёрно-синим, свинцово-серый — с жёлто-голубым, тёмно-коричневый — с голубовато-лунным, чёрный — с жёлтым. Цвета умело сочетаются, но это не снимает ощущения резкой, тревожащей дисгармоничности.

По интенсивности красок колорит портрета и впрямь близок к «Последнему дню Помпеи». А чёрные локоны графини Самойловой и вовсе смотрятся калькой с картины, принёсшей Брюллову славу. А изумительная изысканность поз героинь, исключительно естественная, позволяет вспомнить композицию мизансцены «Портрета графини Ю.П. Самойловой с Джованниной и арапчонком» и одновременно разглядеть великолепную парафразу одной из тем «Последнего дня Помпеи»: мать, обнимающая двух льнущих к ней девочек.

Каждый её предыдущий портрет всякий раз поражал графиню, способную тонко воспринимать искусство и с увлечением коллекционирующую живопись, новизной замысла, чувственным ощущением изображённой женщины и будто вновь вспыхнувшим увлечением. Она называла их «чудесами Брюллова». Но столь сложного по замыслу парадного портрета-картины он ещё не создавал. Портрет частного лица словно воскрешал стиль и масштаб большой картины. в нём бился пульс исторической правды и характера, наделённого сильными чувствами и эмоциями, которые проявляются в драматические моменты и необычных ситуациях.
Графиня на полотне смотрит как бы вдаль, её ликующий, полный свободной страсти и человеческого достоинства взгляд устремлён на волю. А рядом грациозная Амацилия, кокетливо согнув ножку, своим по-детски расслабленно-сосредоточенным взглядом испытующе смотрит прямо в глаза зрителю, словно говоря: «Мне мама говорила, что жизнь не жизнь, а испытание». Наводит на размышления.

Через некоторое время в «Санкт-Петербургских ведомостях» в разделе светских новостей появилось сообщение, что графиня Юлия Самойлова покинула Россию...

(Окончание главы следует)
Tags: творчество, текущее
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments