?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Не трудно представить, как уместно

была «найдена» в архиве Бахметева «копия пушкинского письма», где поэт самолично подтверждал свой грех:

«Будучи вопрошаем Правительством, я не почитал себя обязанным признаться в шалости, столь же постыдной, как и преступной. — Но теперь, вопрошаемый прямо от лица моего Государя, объявляю, что Гаврилиада сочинена мною в 1817 году.

Повергая себя милосердию и великодушию царскому есмь Вашего Императорского Величества верноподанный
Александр Пушкин. 2 октября 1828. С. Петербург».

Версия, на первый взгляд, правдоподобная: это копия автографа поэта, сделанная А.Н. Бахметевым, вследствие близости его к члену Временной верховной комиссии П.А. Толстому, через которого признание Пушкина было передано императору.

Вот только любопытная деталь — даты под найденным в архиве Бахметева «признанием» Пушкина царю и заседания Временной верховной комиссии, на котором он писал это признание, не совпадают! (Заседание проходило 7 октября 1828 года.) Чтобы не задавать по этому поводу свои вопросы, ограничусь теми, что справедливо возникли у писателя Татьяны Щербаковой:

«Как мог Пушкин, написав «признание» царю в присутствии членов комиссии 7 октября, поставить под ним дату 2 октября? И если комиссия, получив это письмо от Пушкина в запечатанном виде, тут же отправила его царю, который его с нетерпением ждал, то откуда стало известно ей о содержании послания?

У некоторых литературоведов есть только одно объяснение, точнее — предположение — прочитав письмо Пушкина, Николай Первый вернул его Толстому. Тогда куда тот его дел, если в деле оно так и не обнаружено, и вообще — нигде? Ах да, он отдал его почитать своему будущему зятю Бахметеву, чтобы тот для истории снял с него копию… очень задним числом. Ну хорошо, не побоялся Толстой царя, передал секретный документ будущему родственнику, а потом куда его дел?»

Между прочим, достоверный пушкинский современник, М.В. Юзефович, познакомившийся с поэтом на Кавказе в 1829 году, рассказывал, что когда «однажды один болтун, думая, конечно, ему угодить, напомнил ему об одной его библейской поэме и стал было читать из нее отрывок, — Пушкин вспыхнул, на лице его выразилась такая боль, что тот понял и замолчал. После Пушкин, коснувшись этой глупой выходки, говорил, как он дорого бы дал, чтоб взять назад некоторые стихотворения, написанные им в первой легкомысленной молодости». Заметьте, Пушкин не «Гавриилиаду» желал бы «взять назад», а «некоторые стихотворения, написанные им в первой легкомысленной молодости», послужившие причиной того, что и поэма была отнесена на его имя.

Пётр Андреевич Вяземский, которому Пушкин писал про грядущую поездку «прямо, прямо на восток», — тоже не последняя спица в колеснице этой истории. Ответа на пушкинское послание не сохранилось, да и был ли он — неизвестно. Зато про то, что именно у князя с 1822 года надёжно хранился пушкинский автограф «непристойной» поэмы, чудесным образом знают многие. XIX век подарил потомкам ещё одно «доказательство» якобы авторства Пушкина злосчастной поэмы. «Доказательство», по-дружески представленное всё тем же Петром Вяземском. Им стало письмо князя А.И. Тургеневу от 10 декабря 1822 года из Остафьева, в котором он пишет: «…Пушкин прислал мне одну свою прекрасную шалость:

Шестнадцать лет, невинное смиренье,
Бровь тёмная, двух девственных холмов,
Под полотном упругое движенье,
Нога любви, жемчужный ряд зубов...
Зачем же ты, еврейка, улыбнулась,
И по лицу румянец пробежал?

Это письмо с отрывком из «Гавриилиады», самого начала поэмы, найдено в опубликованном «Издании графа С.Д. Шереметева под редакцией и с примечаниями В.И. Саитова в типографии М.М. Стасюлевича в С.-Петербурге в 1899 году». В 1822 году князь Дмитрий Горчаков ещё жив. «Милая шалость» Пушкина в том, что он переписал начало поэмы на свой лад и послал отрывок Вяземскому? Весь остальной текст поэмы выглядит так, словно автор писать разучился. Хотя читатели уже знакомы с «Русланом и Людмилой», «Кавказским пленником», «Бахчисарайским фонтаном».

Кстати, ещё одной из находок начала ХХ столетия стала обнаруженная в архиве у потомков князя Александра Горчакова, однокашника Пушкина по Царскосельскому лицею, поэма «Монах», безбожное сочинение, о котором Горчаков всегда говорил, что уничтожил его. Ан нет, сохранил. Почему-то думается, что вряд ли из любви к Пушкину. Он ведь как был «остряк небогомольный, // По-прежнему философ и шалун», памятуя пушкинские строки, так и остался им. Светлейший князь всю жизнь не любил Пушкина и даже не скрывал этого. Не потому ли, что его престарелый родственник был раскрыт Пушкиным как автор «Гавриилиады»?