?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

По возможности время отдаю работе над очередной главой «Жизни Пушкина». Потому в ЖЖ появляюсь реже обычного. Сегодня для восполнения своих «прогулов» предлагаю

отрывок из уже написанной главы. Он на тему, которая одна из принципиальнейших для Пушкина. Потому пройти мимо было никак нельзя.


Осенью он представил «Капитанскую дочку» цензору П.А. Корсакову: 27 сентября — «первую половину», а около 24 октября передал вторую, уже для подписи к печати. В обоих обращениях в цензуру Пушкин настойчиво просил сохранить тайну своего имени.

Заметим: публикуя текст, Пушкин повторяет свой фокус, проделанный им с «Повестями покойного Ивана Петровича Белкина». Себя он объявляет издателем «Записок», принадлежащих покойному Гринёву, печатая их якобы с разрешения гринёвских родственников, заручившись от них правом поменять некоторые собственные имена и сопроводить каждую главу приличествующим ей эпиграфом.

Авторство вновь отдано другому лицу. Пушкин особо оговорил авторство Гринёва и тем самым лишил произведение обозначения жанра. Какой жанр может быть у «Записок»? Они сами по себе — уже жанр. Поэтому нескончаемый спор на тему: «Капитанская дочка» — повесть или роман? представляется надуманным и схоластическим. Если подходить формально и вне времени, то «Капитанской дочке» ближе всего жанровое определение, традиционное для западной литературы, — «маленький роман»*. Но пунктуальный Пушкин, обычно щепетильно подходящий к определению жанра своих произведений, на сей раз счёл резонным ограничиться упоминанием, что предлагает читателю «Записки покойного Гринёва». Думать, что этим он хотел избежать критики Булгарина и иже с ним, не приходится. Опыт «Повестей покойного Ивана Петровича Белкина» показал, что приём не сработал. Да, если честно, не больно-то Пушкин на него рассчитывал и в прошлый раз.

* Как известно, там нет жанров «рассказ» и «повесть», какие имеет русская литература, западная проза приняла для себя «новеллу» и «маленький роман». А это далеко не всегда взаимозаменяемые понятия.

Тогда зачем использовал? Ясно, что он не был простой авторской шалостью, а преследовал в повествовании определённую цель. Пушкин хотел бытовые и исторические реалии минувшего — ХVIII столетия — представить глазами их современника, чтобы характер и душевные движения литературного героя отразились в изображённых им картинах действительности, привнеся в них особый колорит. Неизбежная субъективность, присущая любому пишущему «семейные записки», была целью Пушкина, позволяющей как бы отдалиться от присутствующих оценок той или иной реальной исторической фигуры. Не будем забывать, что среди действующих лиц Пугачёв и императрица Екатерина II. Понятно, что писать о мятежнике и разбойнике Пугачёве — дело не из лёгких. Но и с Екатериной II всё никак не проще: потому как Николай I действительно относился к памяти своей бабушки более чем почтительно*.

* Зная это, Пушкин в «Капитанской дочке» описал императрицу в полном соответствии с каноническим официальным образом Екатерины II, который в то время был всем известен по портрету Боровиковского. Пушкин демонстративно скопировал все её черты и детали, изображённые на портрете: утреннее платье, ночной чепец, собака около ноги; за Екатериной деревья и памятник в честь недавних побед графа Петра Румянцева; на лице императрицы лёгкая улыбка, лицо её румяно и полно. Пушкин не отступил ни на йоту, хотя на портрете Екатерина II изображена так, как она выглядела в 1791 году, тогда как литературная её встреча с Машей Мироновой происходила, примерно, в 1774 году. У читателей времён Пушкина, понимающих всю серьёзность момента, по поводу императрицы, сошедшей в сад прямо с портрета, никаких недоумений не возникало, и претензий относительно возраста героини никто Пушкину не предъявлял.

Хотя, конечно, сам Пушкин своё произведение создавал если не по канонам романной формы, то по представлениям о ней, считавшимися тогда традиционными. Во всяком случае в переписке с цензором П.А. Корсаковым, с которым не было необходимости играть в литературные игры, 25 октября 1836 года он откровенно «признавал», потому как должен был письменно разрешить недоумённый вопрос официального лица: «Существовала ли девица Миронова и действительно ли была у покойной императрицы?»:

«Имя девицы Мироновой вымышлено. Роман мой основан на предании, некогда слышанном мною, будто бы один из офицеров, изменивших своему долгу и перешедших в шайки пугачевские, был помилован императрицей по просьбе престарелого отца, кинувшегося ей в ноги. Роман, как изволите видеть, ушёл далеко от истины».

Но это что называется разговор с цензором, то есть с очень специфичным читателем. Посему, говоря сегодня о жанре «Капитанской дочки», будь то с учащимися школы, или даже со студентами на филфаках вузов, самое разумное следовать авторской воле. Тем более, что сам текст подсказывает поступать именно таким образом. В подтверждение могу сослаться на детали, имеющие прямое отношение к затронутой теме, которые подметил Г.Г. Красухин:

«Не мною замечено, что, рассказывая о страшных кровавых событиях, Гринёв не упомянул ни об одной своей жертве, хотя описывал и перестрелки с пугачёвцами, на которые выезжал из Оренбурга, и военные действия отряда Зурина, где его застало известие о поимке Пугачёва. Вот — об осаждённом Пугачёвым Оренбурге: «Не стану описывать оренбургскую осаду, которая принадлежит истории, а не семейственным запискам. Скажу вкратце…» А вот — о походе в составе отряда Зурина: «Не стану описывать нашего похода и окончания войны. Скажу коротко…» Учитывая небольшую пространственную площадь «Капитанской дочки», случайным такое совпадение не назовёшь. Оно говорит об осознании рассказчиком жанра своего повествования, о чётко установленных жанровых границах записок. Поэтому он вспоминает некоего казака, отставшего в бою от своих товарищей и едва им, Гринё-
вым, не зарубленного, не ради той подробности, что собирался убить врага, а ради той, что казак отстал нарочно, ибо и сам разыскивал Петрушу, чтобы передать ему письмо Марьи Ивановны».
(Выделено мной. — А. Р.)

Ко всему прочему попытка втиснуть пушкинский текст в рамки общепринятых сегодня жанровых определений, будь то роман или повесть, потребует от нас искать уточнения жанровых особенностей: какой именно роман или какая именно повесть? И начнутся невероятные сложности. Вы скажете, что Пушкин написал исторический роман, я же буду утверждать, что — роман-притчу. Вы сочтёте «Капитанскую дочку» романом воспитания, я обосную, что это чистой воды роман-биография Гринёва. Вы предпочтёте произведение назвать любовным романом, я же — семейной хроникой Гринёвых. А ещё можно упомянуть такую жанровую разновидность, как роман-исповедь. И в каждом случае это будет правда. Ведь всё зависит от того, как мы будем читать. Жанр «записки» снимает любые наши умствования, оставляя в неприкосновенности авторскую волю.

Оглядываясь в ту эпоху, можно, конечно, сказать, что жанровым обозначением «роман», относящимся к «Капитанской дочке», Пушкин всё же пользовался и в 1833 году, когда она ещё пребывала в виде предварительных намёток плана, и в 1836 году, когда была уже опубликована. Лишь один раз, в недописанном предисловии к «Капитанской дочке», Пушкин напишет: «Анекдот, служащий основанием повести, нами издаваемой, известен в Оренбургском краю». Более никогда термин «повесть» применительно к «Капитанской дочке» им не использовался. Хотя, казалось бы, в литературной терминологии 1830-х годов особой разницы между понятиями «роман» и «повесть» не усматривалось. В 1841 году В. Белинский в статье «Разделение поэзии на роды и виды» будет утверждать:

«Повесть есть тот же роман, только в меньшем объеме, который условливается сущностью и объёмом самого содержания»*.

* Сам Пушкин в рецензии на роман М.Н. Загоскина «Юрий Милославский» писал: «В наше время под словом роман разумеем историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании». В русской печати 18301840-х годов после «Капитанской дочки» жанровая характеристика «роман» закрепилась и за «Тарасом Бульбой», и за «Героем нашего времени», и за «Бедными людьми».

Уже сам факт, что запискам Гринёва предшествовала работа поэта над «Историей Пугачёва» (которая в 1834 году была опубликована под заголовком «История пугачёвского бунта»), представлял для Пушкина непомерное препятствие. Не мог же он в художественном произведении жёстко следовать взглядам автора исторического исследования, в том числе на личность Пугачёва. Тем более не мог им решительно противоречить. Ведь в обоих случаях у этих работ был один автор. Кстати, это тоже можно причислить к причинам, по которым Пушкин обратился к жанру семейных записок. Ни авторский роман, ни повесть не могли дать ему необходимую творческую свободу.

Примечательная деталь: название нового произведения впервые появляется на самом последнем этапе, в переписке Пушкина с П.А. Корсаковым. До того в дошедших до нас его черновиках упоминаний о названии не встречается.

Можно предполагать причины или причину, почему Пушкин не связал текст записок с именами Пугачёва и Гринёва, которые, казалось бы, имели преимущественные права на появление их в заголовке. Гадания на сей счёт имеются. Мол, не хотел привлекать внимание цензуры к фигуре бунтовщика Пугачёва и к персонажу с репутацией человека, пошедшего на сотрудничество с самозванцем, имевшим славу душегуба и разбойника. Но полагаю, было бы странным в заглавии семейных записок видеть эти имена. Тогда как упоминание Маши Мироновой жанру записок полностью соответствует.

Когда «Капитанская дочка» уже готовилась к печати, Пушкин в какой-то момент решил предварить публикацию предисловием. В недописанном наброске присутствовала ссылка на ещё один источник издаваемого произведения: «анекдот», служащий его основанием, известный в Оренбургском краю:

«Читателю легко будет распозна<ть> нить истинного происшествия, проведённую сквозь вымыслы романические. <…> Несколько лет тому назад в одном из наших альманахов напечатан был».

Эти строки соотносились с фактом использования в «Капитанской дочке» некоторых эпизодов повествования «Рассказ моей бабушки», опубликованного в «Невском альманахе на 1832 год» за подписью А. К. (за инициалами «скрывался» оренбургский литератор-краевед А.П. Крюков). Это были бесхитростные воспоминания дочери коменданта Нижне-Озерной крепости о злоключениях, которые выпали на её долю после взятия крепости пугачёвцами. О том, как после гибели отца её укрыла в своей избе мельничиха, выдав капитанскую дочку за свою племянницу и тем спасла от домогательств Хлопуши. О том, что она осталась верна своему жениху, молодому офицеру, находившемуся в Оренбурге. Но особенно убедительно обнаруживалась близость «Рассказа моей бабушки» пушкинскому образу капитана Миронова. Современный читатель легко убедится в этом, читая следующие строки:

«Покойный мой батюшка (получивший капитанский чин ещё при блаженной памяти императрице Елисавете Петровне) командовал <...> отставными солдатами, казаками и разночинцами <...>. Батюшка мой <...> был человек старого века <...> Он или учил своих любезных солдат (видно, что солдатской-то науке надобно учиться целый свой век!), или читал священные книги, хотя <...> был учён по-старинному — и сам, бывало, говаривал в шутку, что грамота ему не далась, как турку пехотная служба. <...> Каждый почти вечер собирались в нашу приёмную горницу старик-поручик, казачий старшина, отец Власий и ещё кой-какие жители крепости...».

Из чего следует, что образы капитана Миронова, старика-поручика, казачьего старшины, священника и немало деталей быта степной крепости, родились через знакомство Пушкина с «Рассказом моей бабушки». Почему, однако, Пушкин отказался от идеи предварить «Капитанскую дочку» предисловием? И опять мы возвращаемся к теме жанра. Содержание задуманного предисловия, появись оно при публикации, разрушало бы выстроенную Пушкиным структуру «Записок», принадлежащих покойному Гринёву.