?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Этюд. — (клочок 1167)

Пару последних недель живу в предновогоднем ритме.

Жена объявила, что дел столько, что придётся тебе, т.е. мне, со своим Пушкиным общаться по остаточному принципу. Я вздохнул, но вынужден был согласиться. Но кое-что из пространства ночей всё же осталось за мной. Так что немного пописывал. В подтверждение хочу предложить вниманию читающих кусочки моего опуса о Пушкине небольшой этюд о «Домике в Коломне». Вполне допускаю, что не все его даже читали, тем более будет небесполезно.


Одной из забавных штучек Пушкина, где он продемонстрировал читателю своё виртуозное мастерство весёлого стихотворца, стал «Домик в Коломне». Коломна — тихий и покойный район, которым тогда заканчивался город и с которого начинался бедный пригород Петербурга. В Коломне и происходят события. Вернее, не происходят, а случаются. И не события, а всего лишь имеет место быть маленький бытовой эпизод.

Попробую набросать штрихи к портрету пушкинского произведения, о котором М.О.  Гершензон сказал, что «до сих пор никто не мог сказать, что разгадал смысл этой странной поэмы» и «непонятно, для чего Пушкин вздумал тщательно излагать в великолепных стихах пустой анекдот». Нужно заметить, что оба умозаключения были обнародованы в начале ХХ века, то есть почти век спустя с момента выхода «Домика в Коломне» в свет. Но и ещё через вековой промежуток времени, в начале XXI столетия, пушкинисты частенько повторяют эти слова.

Но протрём свои глаза и вглядимся. Что увидим?
Времени на написание «странной поэмы» ушло ровно неделя.

В чистовом рукописном экземпляре «беловом автографе с поправками» — рукою Пушкина лишь пронумерованы октавы, надписано заглавие, поставлена подпись. Сама рукопись переписана Натальей Николаевной в конце 1831 года. Это, кстати, единственный известный случай непосредственного участия Натальи Николаевны в переписке рукописей мужа. Почему-то мне кажется, что на переписывание текста «Домика в Коломне» у неё времени ушло больше, чем у её мужа на написание.

«Домик в Коломне» — самое причудливое пушкинское произведение.
Его интрига скрыта за бытовым, бессобытийным содержанием.
Даже развязка, даже мораль, выведенная в конце, словно в басне Крылова, дают простор для всевозможных толкований.

Неспроста ещё при чтении возникает лёгкое недоумение: эта повесть о чём или о ком?


Жила-была вдова,
Тому лет восемь, бедная старушка,
С одною дочерью.

Дочь Параша, персонаж «Домика в Коломне», как раз и становится действующим лицом любовной истории. На пару с ней фигурирует Мавруша — переодетый кухаркой кавалер девушки. Однако кот Васька играет в повести не менее существенную роль, чем анонимный герой-любовник, перерядившийся Маврушей.

Потому о характерах персонажей говорить не приходится. Они подчёркнуто условны. Если кого и провозглашать главным героем «Домика в Коломне», то с полным основанием таковым можно признать печального рассказчика, который, по существу, превращается в субъективный центр повествования.

Если во главу угла ставить тот факт, что разрешение конфликта здесь комическое, то можно согласиться с мыслью Владислава Ходасевича, что эта пушкинская повесть — своеобразная «похвала глупости» и отнести «Домик в Коломне» к циклу петербургских повестей Пушкина о вторжении потусторонней силы в обыденную жизнь человека.

Валерий Брюсов, поэт конца XIX столетия, человек умный и талантливый, но чрезмерно самоуверенный и устремлённый в мир холодных мечтаний, брался утверждать, что историей о том, как вновь нанятая кухарка оказалась переодетым мужчиной, Пушкин «старался перенять все формы, выработанные на Западе, словно спешил проложить для новой русской литературы просеки по всем направлениям»; в ряду этих опытов «своим «Домиком в Коломне» Пушкин хотел усвоить русской поэзии тот род шутливой романтической поэмы, который, в те годы, имел особенный успех в Англии и во Франции».

Брюсов полагал, что Пушкин намеревался дать русским читателям произведение, соответствующее всем законам этого жанрового стиля. Поэтому в «Домике в Коломне» есть всё, что полагалось быть в подобном жанре: общий тон лёгкой шутки, вводные замечания, длинные неожиданные отступления, интимные признания, лирика, лёгкая болтовня о том о сём и, конечно, вроде как бы странное далёкое отступление — вступление к основному рассказу. У Пушкина это горестные рассуждения автора о журнальной брани, о стихотворных размерах и о поэзии, которая не имеет ничего общего с мелочными и внешними формальными требованиями правильных рифм, цезур и т.п.

Если подходить к «Домику в Коломне» сугубо механистически, то есть для её анализа сначала начертить чертёж, и потом уже его «читать», как инженеры читают чертежи машин, согласиться с логикой Брюсова про «род шутливой романтической поэмы, который, в те годы, имел особенный успех в Англии и во Франции», ничто не мешает.

Хотя, на мой взгляд, пушкинская «повесть, писанная октавами», совсем не о том. Она служит цели разрушить непроходимые границы между «большой» литературой и прозаической реальностью.
Рождался «Домик в Коломне» в окружении прежде всего «Повестей Белкина», стихотворения «Румяный критик мой...» и двух глав «Евгения Онегина». Так что жанровые признаки «Домика в Коломне», несомненно, связаны и с чисто повествовательными формами, и с принципами стихотворного повествования, определившимися в пору работы Пушкина над «Евгением Онегиным». Отсюда и название, упомянутое в письме к А. Плетнёву, где прозвучало авторское определение жанра произведения — «повесть, писанная октавами», который, конечно же, находится в зависимости от жанра «романа в стихах».

На рождённую в 1830 году (напечатанную в 1833-ем) повесть, писанную октавами, в которой всё несерьёзно, начиная с совершенно анекдотического её сюжета, можно взглянуть и как на своеобразный полемический ответ Пушкина противникам в литературной борьбе, что шла в то время. Впрочем, сразу придётся заметить, что ответ был либо не понят, либо те, кому он был адресован, сделали вид, что ничего такого они не увидели. Критики продолжили свою травлю поэта, и «Домик в Коломне» был расценен как очередное очевидное свидетельство «оскудения» таланта Пушкина. И это тоже никакая не метафора.

Павел Васильевич Анненков, на основе встреч с друзьями и современниками поэта написавший его биографию, которая легла в основу масштабного труда «Материалы к биографии Александра Сергеевича Пушкина» (1855) и книги «Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху» (1874), не обошёл тему восприятия повести современниками:

«Когда в сокращённом виде напечатана она была в «Новоселье» 1838 года, то почти всеми принята была за признак конечного падения нашего поэта. Даже в обществах старались не упоминать об ней в присутствии автора, щадя его самолюбие и покрывая снисхождением печальный факт преждевременной потери таланта. Пушкин всё это видел, но уже не сердился и молчал. Толки и мнения он предоставил тогда собственной их участи — поверке и действию времени».

Молчание Пушкина не лучший симптом того состояния, в котором пребывал поэт. Тем более, что толки и мнения преследовали его не только за «Домик в Коломне».

Comments

( 2 comments — Leave a comment )
zet_isnotdead
Dec. 30th, 2018 09:19 am (UTC)
Согласна с Брюсовым
razbol
Dec. 30th, 2018 12:00 pm (UTC)
Можно соглашаться, но это, как я вижу, лишь одна из граней произведения.
( 2 comments — Leave a comment )