?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Нынешней ночью

завершил ещё одну главку «Жизни Пушкина». Написано уже 42 а.л.  Впервые посчитал, эта получилась 34-я. Она о том, как Пушкин всю жизнь с разных сторон «подступал» к Петру и о драматической ситуации с «Историей Петра I». Одной из основных тем стал «Медный всадник».
Могу предложить вниманию желающих почитать отрывок из главки. Например, об основных вариантах «прочтения» этого  произведения.


Суждений тут великое множество.
Не исключено, что «бунт» Евгения содержит скрытую параллель с судьбой декабристов. На это намекает трагическая картина в финале — «остров малый на взморье» и труп несчастного Евгения.
Замечена давно и неоднократно обсуждалась исследователями автобиографическая составляющая в «Медном всаднике». Мол, в петербургской повести присутствует прямой личный мотив: соотнесение судьбы родов, униженных в эпоху империи — рода Пушкиных и неназванного рода Евгения. Её кульминацию видят в преследование Петром «безумца бедного», чиновника. В хрестоматийных стихах «Куда стопы ни обращал, // За ним повсюду Всадник Медный // С тяжёлым топотом скакал» усматривали личные тревоги поэта, преследуемого непереносимой тяготой заданного труда о Петре. В просторечии версия выглядит так: «Даже в Болдине Пушкин слышал у себя за плечами звучание петербургской державной меди».

Привычно и восприятие «Медного всадника» как истории несбывшейся прекрасной семейной жизни. Евгений — обедневший дворянин, живущий спокойной, размеренной жизнью. Он не мечтает о несбыточном, не строит великих планов на будущее. О чём же думает он? Он всего лишь надеется на своё личное, простое человеческое счастье и собирается жениться на своей возлюбленной Параше.

Но злой рок, стихия рушат его надежду на счастье. Параша гибнет во время наводнения. Евгений бессилен перед стихией. Разум человека, переживающего утрату, не выдерживает. Обезумев, герой повести бродит, как юродивый, по площадям столицы… в поисках виновника своего несчастья. И, пребывая в таком состоянии, он его находит. Евгений обвиняет в своих бедах Петра I, построившего город на гиблом месте. В состоянии безумия он осмеливается бросить вызов Медному всаднику, стоящему на площади, и в неравной схватке с ожившим памятником Петра I гибнет.

Правда, вызов больше походит всего лишь на дерзость. Наглец посмел шепнуть бронзовому императору пару обидных слов: «Ужо тебе!..» И что, строитель чудотворный обиделся? Можно вообразить, что памятник императора сошёл со своего пьедестала и кинулся вскачь за наглецом по причине личной обиды. Но трудно себе представить, что он обиделся. Он же бронзовый! Забронзовевший! Державец полумира обиделся из-за шёпота какого-то маленького человечка?
А Евгений отчего гибнет? Потому, что в припадке безумия осмелился угрожать медному истукану?

Или шёпот лишь начало зарождения страшной крамольной мысли, постижения ужасной истины, суть которой в том, что результат деятельности бронзового кумира-исполина оказался страшен не только для него и его Параши, но и для всей России? А вот это знать и понимать ему ни при каких обстоятельствах не следовало! Не здесь ли лежит разгадка глубинного смысла гениальной пушкинской повести, выраженного столь блистательно, что его трудно отождествить с прозрением маленького человечка?

Распространён взгляд на петербургскую повесть как на некий бунт праведника против явной несправедливости. При этом делается намёк, что у бунтаря-праведника пушкинские черты. Потому что герой произведения — потомок великой славной коренной российской семьи, старого аристократического рода, которому приходится служить новому режиму. Но, сегодня он, собственно, никто, его, собственно, и нет на поверхности государственной жизни, он всего лишь маленький чиновник*.

И с этой точки зрения очень важная деталь, присутствующая в тексте повести: ещё не началось наводнение, ещё не случилась трагедия, герой перед сном обращается к Богу с просьбой, чтобы тот прибавил ему ума и денег. У Бога — денег? Это ведь на грани кощунства. Но если вспомнить финансовое положение самого Пушкина, то ситуация приобретает какое-то другое наполнение.

* Публикация «Медного всадника» первоначально должна была составлять одно целое с «Родословной моего героя», но потом, без сомнения, к существенной для себя выгоде, отделилась от неё. Основной идее повести было бы не на пользу выдвижение вперёд личности пострадавшего, достаточно намека на былую славу его предков. Надо полагать, Пушкин прекрасно запомнил мысль, которая неоднократно высказывалась Иваном Андреевичем Крыловым: «Заслуги предков никому не придают знаменитости».

Наконец, особую остроту «Медному всаднику» привносит давно замеченная исследователями полемичность повести, направленная на Мицкевича, с которым Пушкин после польского восстания оказались по разные стороны баррикад. Если обратиться к стихотворениям польского поэта «Памятник Петру Первому», «Петербург», «Смотр войска» и другим из его петербургского цикла, то станет очевидным, что «Медный всадник» целиком является развёрнутым ответом Мицкевичу. Где саркастически пародируя, а где и издевательски насмехаясь над националистическим безумием Мицкевича, Пушкин очень тонко, в «Примечаниях», мастерски уподобляет поляка архаичным графоманам или пуще того деревенскому придурку, взявшемуся за сочинение эпической «Махабхараты». И здесь хотелось бы разобраться, как Пушкину удалось соединить несоединимое: издевательскую насмешку над Мицкевичем, с его самодовольным варварством, и тот же «государственный» аспект петербургской повести. Но эта тема требует более подробного рассмотрения, поэтому обратимся к ней несколько позже.

А пока вспомним, что из высказываний современников известно о невероятной чувствительности самого Пушкина ко всякой насмешке. В 1874 году на страницах «Русской старины» появилась большая анонимная статья современника поэта под названием «Александр Сергеевич Пушкин». Лишь по прошествии нескольких лет имя автора той статьи было раскрыто — М.М. Попов, чиновник III Отделения. Написанная в 1854 году либо в 1856-ом, была она, как видим, опубликована, так случилось по стечению обстоятельств, только спустя 20 лет. Статья исключительно тенденциозная и изначально призвана была дискредитировать Пушкина в глазах общественного мнения. Подчеркну, удар по репутации Пушкина планировался спустя примерно 17 лет после гибели поэта. Каким образом? Пушкин в ней представал как человек со слабыми характером и убеждениями, старавшийся извлечь максимум пользы из своих взаимоотношений с властями.
Именно там М.М. Попов написал:

«Не уступавший никому, Пушкин за малейшую против него неосторожность готов был отплатить эпиграммой или вызовом на дуэль».
Согласно законам любая ложь, чтобы в неё поверили, должна содержать толику правды. Отдельные детали статьи эту толику содержали. Фраза про готовность Пушкина отплатить эпиграммой из числа как раз из таких правдивых деталей*.

* Надо думать, что штрихи словесного описания Пушкина, присутствующие в статье, тоже соответствовали реальному портрету поэта: «В самой наружности его было много особенного: он то отпускал кудри до плеч, то держал в беспорядке свою курчавую голову; носил бакенбарды большие и всклокоченные, одевался небрежно, ходил скоро, повёртывал тросточкой или хлыстиком, насвистывая или напевая песенку. В своё время многие подражали ему, и эти люди назывались à la Пушкин…»

Понятие «эпиграмма» в пушкинскую эпоху обозначало не только одну из жанровых разновидностей — форму сатирической поэзии, заключающую в себе насмешку. Эпиграммой именовали тогда остроумный ответ, «колкое, остроумное замечание, насмешку». Встретить колючие эпиграммы различного характера в произведениях Пушкина не составляет труда. Иные из них были для него «орудием политической, литературной, общественной борьбы». Впрочем, от светских шуток не требовалось особого «содержания». Например, в «Евгении Онегине» читаем: «Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага…»; или: «И шевелится эпиграмма на глубине моей души...»; или «И возбуждал улыбку дам огнём нежданных эпиграмм». Имели хождение в обществе и так называемые пошлые эпиграммы, но не о них сейчас речь.

Замечательно то, что для Пушкина эпиграммы являлись существенной, неотделимой частью его творчества. Не только тогда, когда он писал их на Кюхельбекера, на Аракчеева, на женщин, на Воронцова, на Толстого-Американца, на Булгарина, на Каченовского и др. В 1830 году в разделе «Смесь» «Литературной газеты» появилась небольшая заметка за «подписью» некого «***», в которой угадывается Александр Сергеевич, о трёх российских «Историях». Каждой из них автор даёт каламбурную характеристику, мол, у нас одна «История» России для гостиной, другая для гостиницы, третья для гостиного двора. Имена не названы, но легко догадаться по вполне прозрачным намекам, что имеются в виду Карамзин, Глинка и Полевой.

Литературоведы справедливо подметили три характерные особенности пушкинской эпиграммы. Она концентрировала в себе особенности художественного мышления автора, его композиционной, лексической и ритмической техники. Нередко между его эпиграммами и другими произведениями поэта возникало множество перекличек. Порой эпиграмма становилась «зерном, из которого прорастали и поэмы, и повести, и романы».

«Эпиграмма» в виде петербургской повести «Медный всадник» получилась о-о-о-очень больш-о-о-о-ого объёма. И потому её отнесли к жанру поэмы. Спорить с этой традицией — дело заведомо непростое. Сформировалась определённая привычка. К жанрам у многих вообще отношение довольно прохладное. Ну да, Пушкин назвал «петербургской повестью». Но он ведь не объяснил, зачем и почему он так назвал. Конечно, форма неотделима от содержания и являет собою не оболочку, а подлинное существо художественного произведения. Но нарушать теорию литературы не следует. Пушкин премного был бы изумлён, если бы современный кандидат филологических наук или даже доктор стал ему внушать, что повесть — это жанр прозы, а у него как-никак поэзия. Поэтому «Медному всаднику» больше приличествует быть поэмой. Какая разница: повесть или поэма? — всего-то одно слово.

Император полагал, похоже, примерно так же. Когда, вернувшись из Болдина, Пушкин отправил через III отделение «Медного всадника» на рассмотрение высочайшему цензору, тот ограничился минимумом замечаний. Спустя пять дней вызванный в III отделение Пушкин держал в руках страницы с пометками государя. Требовалось убрать сцену у памятника, слова Евгения, произнесённые там, стихи о Москве: «И перед младшею столицей // Померкла старая Москва, // Как перед новою царицей // Порфироносная вдова», и ещё отчёркнуты были слова «кумир», «горделивый истукан». По количеству слов — действительно, весьма немного. Но «всё это делает мне большую разницу», — напишет в дневнике Пушкин.

Получив свою рукопись с правкой царя, Пушкин поначалу попытался спасти повесть — внести в неё исправления: попробовал было слово «кумир» заменить более нейтральным — «седок». Но смысловая разница оказалась для него непомерно велика, и в конце концов он предпочел петербургскую повесть «Медный всадник» не печатать. Такова оказалась цена одного слова.
Пройдут годы, десятилетия, и писатель Д. Гранин, перечитывая классика, заметит:

«Оказалось, что именно в отчёркнутых строках сосредоточилась та доля сокровенного, пожертвовать которой нельзя без ущерба для смысла поэмы. В истинно поэтических произведениях, где всё необходимо, есть какие-то несущие узлы, выраженные иногда одной фразой, одним словом, убрать их — и всё исказится, рухнет. Примечательно, что Николай I, отнюдь не ценитель и знаток поэзии, сумел отыскать в поэме эти важнейшие опорные её точки. Второй лик Петра и второй лик Евгения — эти вторые опаснейшие лики, которые как бы начинали реакцию расщепления, — их Николай I обнаружил и вычеркнул. Он учуял их тем особым нюхом на крамолу, обострённым у ревнителей самовластья».

Почти сразу последует второй чувствительный удар: Пушкину присвоят придворное звание — камер-юнкер. Пушкин рассердился. На что? Оно не соответствовало его возрасту? Пушкина взбесило другое: положение историографа позволяло ему видеть себя преемником Щербатова и Карамзина. Будучи поставлен в ряд с другими камер-юнкерами, он как бы утрачивал свою исключительность.

На деле пожалованный мундир являл собой совсем иное: при дворе Николая I быть историографом — значило гораздо меньше, чем в просвещённые времена XVIII — начала XIX столетий.

Comments

( 1 comment — Leave a comment )
armalinsky
Dec. 10th, 2018 04:42 pm (UTC)
Вам известно об американском издании самой скандальной книги в русской литературе Тайных записок 1836-1837 годов Пушкина в серии ЛитПамятники? http://www.mipco.com/win/pushLP.html
Изданная впервые в 1986 году в США, книга неоднократно издавалась в России и переведена на 25 языков. См. обложки зарубежный изданий
http://www.mipco.com/win/AllCovers.html
Имеется в электронной форме на Apple Books.
Тайные записки - любимая книга Артемия Лебедева https://www.gq.ru/lifestyle/kakie-knigi-chitaet-artemij-lebedev-maj и других незаурядных людей.
Самая проникновенная и остроумная статья про
Тайные записки:
http://za-za.net/proletaya-nad-knigoj/
Посмотрите также на сайт издательства - там много весьма интересного mipco.com
( 1 comment — Leave a comment )