?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Взгляд на жизнь «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан» не из его Собрания сочинений.

Пушкин, конечно, стремился быть гражданином, но исключительно в качестве поэта.

И когда мы сегодня упрекаем или хвалим Пушкина, меряя всё нынешним аршином, говорим: он относился обычно довольно легко к проявлениям сердечной привязанности, он был хамом и циником с женщинами, был хитёр, двуличен и скрытен с приятелями, или, наоборот, он прям и благороден, проявлял глубокое и трогательное чувство, был готов всё понять и всё простить, — слова эти из другого романа. Пушкин в жизни был сыном своего времени, не больше, но и не меньше.

И нет ничего удивительного в том, что женщин, приносящих ему счастливые и одновременно драматические перемены-изломы, повороты мысли и сознания, перемены в судьбе, принимал он, видимо, только в творческом плане. Любовь вносила некоторое разнообразие в характер его отношения к женщине. Но влечение и увлечённость не приносили ему ни единства внутренних переживаний, ни полного слияния, ни радости общего бытия. На какое-то время вспыхивала страсть, сопровождаемая ревностью, он оба эти состояния переживал необычайно интенсивно и бурно. Чувство высокого и чистого поклонения «вечно женственному» присутствовало лишь в лирике, но никак не в его повседневной жизни.

Каждый раз его что-то не устраивает, что-то останавливает, что-то пугает, он хочет довериться, и не находит, кому: они его не понимают. «На свете нет ничего более верного и отрадного, нежели дружба и свобода, пишет он Осиповой. Вы научили меня ценить всю прелесть первой». И в то же время рождаются иные строки:

Что дружба? Лёгкий пыл похмелья,
Обиды вольный разговор,
Обмен тщеславия, безделья
Иль покровительства позор.

Он не мог жить без женщин, потому что, скажет писатель Юрий Дружников в «Узнике совести»:

«Как бы ни было мерзко на душе от того, что происходит вокруг, но если есть, в кого влюбиться, от кого потерять голову, значит, ещё не всё потеряно, значит, можно быть счастливым даже тогда и там, где и когда это невозможно. Вот, если хотите, одна из опорных точек пушкинской философии, роковое триединство: я, данная женщина и всё остальное на свете».

Ум его конфликтует с сердцем, и так всю жизнь. Взглянуть со стороны, возникает странная параллель с более поздним временем, когда появится автомобиль: водитель одной ногой давит на газ, а другой — на тормоз. В результате всё непредсказуемо, то ли жизнь поэта остановится, то ли всё в ней перевернётся вверх дном. Началось это сразу после Лицея. Александр Тургенев делился тогда с Вяземским:

«Сверчок прыгает по бульвару и по блядям… Но при всём беспутном образе жизни его, он кончает четвёртую песнь поэмы».

Он не мог жить без женщин, приносящих ему художественное вдохновение. Потому что, как напишет В.Ф. Ходасевич в работе «О Пушкине»:

«То, что некогда пережил он сам, Пушкин нередко заставлял переживать своих героев, лишь в условиях и формах, изменённых соответственно требованиям сюжета и обстановки. Он любил эту связь жизни с творчеством и любил для самого себя закреплять её в виде лукавых намёков, разбросанных по его писаниям. Искусно пряча все нити, ведущие от вымысла к биографической правде, он, однако же, иногда выставлял наружу их едва заметные кончики».

Эти «едва заметные кончики» особенно интересно рассматривать в элегии «Для берегов отчизны дальной», написанной Пушкиным, когда он попал в капкан болдинского карантина осенью 1830 года (знаменитая «Болдинская осень»). Тогда, в преддверии женитьбы, поэт затеял «прощание» с увлечениями своей молодости. Почему-то память среди других высветила воспоминания об одесском увлечении Амалией Ризнич. С пера на бумагу сходит элегия, а вслед за ней и «Заклинание»:

Явись, возлюбленная тень,
Как ты была перед разлукой,
Бледна, хладна, как зимний день,
Искажена последней мукой.
Приди, как дальная звезда,
Как лёгкий звук иль дуновенье,
Иль как ужасное виденье,
Мне всё равно, сюда! сюда!..

С этими двумя произведениями, считается, есть хоть какая-то «ясность». А вообще литературоведам, бравшимся найти ответ на вопрос, какие пушкинские стихотворения посвящены именно Амалии Ризнич, чья жизнь оборвалась в 23 года, можно посочувствовать. Поди различи, какие строки отнести к ней, какие к графине Воронцовой, какие к Каролине Собаньской, какие к другим одесским увлечениям поэта. Вопрос остаётся до конца не выясненным по сию пору. А вывод, что эпизод увлечения Амалией Ризнич принадлежит к «запутаннейшим пунктам биографии» Пушкина, сделанный ещё П.Е. Щёголевым, энтузиастов-искателей прообразов, похоже, только воодушевляет. Их не останавливает резонное замечание Вересаева, что поэзия — «источник, в общем, не совсем надёжный: поэты, — а Пушкин в особенности, — далеко не всегда отражают в стихах подлинные свои настроения и отношения».

Куда оригинальнее и продуктивнее мне видится гипотеза литературоведа В.Э. Вацуро об элегии «Простишь ли мне ревнивые мечты» (1823), посвящённой всё той же Амалии Ризнич. Он нашёл сходство пушкинского текста с мотивами элегии французского поэта Мильвуа «Беспокойство». И счёл, что Пушкин, обнаружив сборник с этим произведением, созвучным его недавним мукам ревности, захотел… посостязаться с автором-французом в модном жанре поэзии. Чего-чего, а чувства ревности у него было в избытке и не только в отношении Ризнич.

Впустую гадать, насколько написанные им строки соответствуют жизненной правде. Это не парадокс и не странность, это нормальное явление: чем больше поэт отстранялся от конкретных реалий, а его возлюбленная «превращалась» в свою романтическую тень, тем художественно совершеннее становились стихи. Каковы тогда в Одессе были их отношения? Одни уверяют, что молодые люди были близки. Другие клянутся, что мучительная, страстная, отравленная ревностью, «как чёрный сплин, как лихорадка, как повреждение ума», любовь Пушкина к Амалии была лишь платонической. Что для нас меняет это в стихах Пушкина — понять невозможно.

Дальше можно последний тезис приводить применительно ко множеству стихов о любви, в написании которых «повинны» женщины, чьё счастье и одновременно несчастье заключались в том, что судьбе было угодно свести их с Пушкиным. Но мы вернёмся, что намеревались ранее сделать, к Керн, той, кому поэт собственноручно вручил листок со стихотворением «Я помню чудное мгновенье...» (традиционное, по первой строке, название эпохального стихотворения Александра Сергеевича «К***», обращённого, по общепринятой версии именно к ней).

Впервые «К***» было напечатано в 1827 году в альманахе «Северные цветы», издававшемся Дельвигом. То есть прошло достаточно времени, почти два года, прежде чем Пушкин решил его опубликовать. История отношений Пушкина и Керн растиражирована, наверное, ничуть не меньше 24-х строк самого стихотворения. Познакомились в 1819 году в Петербурге в доме президента Академии художеств Оленина, жене которого Анна Петровна приходилось племянницей. Произвела ли Анна Керн на юного поэта неизгладимое впечатление? Принято писать, что было именно так. Что ж, пишущим знать лучше.

Затем Михайловское, 1825-й год — тут «в глуши, во мраке заточенья» произошла их новая встреча. Тогда Керн гостила у своей тётки в имении Тригорское по соседству с Михайловским. Других соседей у Пушкина не было. Владелица Тригорского двукратная вдова Прасковья Александровна Осипова (урожд. Вындомская), по первому мужу Вульф, правила здесь женским царством, состоявшим из барышень и молодых дам (её дочери от первого брака — Анна Николаевна и Евпраксия Николаевна; её падчерица — Александра Ивановна Осипова, её племянницы — Анна Ивановна Вульф и Анна Петровна Керн — если не считать ещё двух младших дочерей П.А. Осиповой, совсем маленьких девочек). Исключение составлял сын хозяйки Алексей Николаевич Вульф.


(Продолжение следует)