?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

В 1823 году А.А. Закревский был назначен генерал-губернатором в Финляндию, и Аграфена последовала за мужем.

Там высокая, смуглая красавица с живым и острым умом приобрела громкую известность способностью говорить одновременно о 10 различных предметах и своими многочисленными любовными связями. Пылкая и страстная любительница французских романов, она одаривала благосклонностью молодых людей, состоявших при муже. Судачили, что особо ею был приближен граф Армфельдт, которому светская молва (напишет инженер-генерал из рода Дельвигов, двоюродный брат поэта Антона Дельвига, ещё с Лицея друга Пушкина, Андрей Иванович Дельвиг в мемуарах «Мои воспоминания» «Полвека русской жизни».) и приписывала отцовство дочери Закревских. (Её крёстными стали император Николай I и императрица Александра Фёдоровна, но это так, к слову.)

«Нервические припадки» стали причиной её поездки на лечение в Италию, где у неё случился бурный роман с князем Кобургским, будущим королём Бельгии. В свете поползли упорные слухи, что «Грушенька Толстая» не намерена возвращаться из Италии. Но она вернулась, получив от князя отворот-поворот относительно каких-либо перспектив для неё. И её очередной пассией стал 24-летний поэт Евгений Баратынский, который в звании унтер-офицера состоял в Гельсингфорсе при корпусном штабе генерала А.А. Закревского.

Считается, что любовное увлечение поэта нашло отражение в его стихотворениях «Мне с упоением заметным», «Фея», «Нет, обманула вас молва», «Оправдание», «Мы пьём в любви отраву сладкую», «Я безрассуден, и не диво…», «Как много ты в немного дней».

Живя в Финляндии, Аграфена Закревская иногда наезжала в Петербург. Пушкин увидел её впервые в один из её приездов из Гельсингфорса к мужу, который получил назначение министром внутренних дел. Правда, Пушкина опередил П.А. Вяземский. С лёгкой руки князя, любителя и почитателя её красоты, за Закревской закрепилось прозвище «медной Венеры». Прозвище было не случайное в европейской галантной поэзии Венера была символом чувственной любви.

6 мая 1828 года на балу у Авдулиных Пушкин, как шутливо сообщил жене Вяземский, «отбил» у него Закревскую. Именно в том году происходили частые встречи Пушкина и красавицы Аграфены на балах, в салонах и званых приёмах. Петербургский свет не больно-то привечал её, но, хочешь не хочешь, она жена министра внутренних дел.

О влюблённости Пушкина в Закревскую записала в свой дневник 11 августа дочь президента Академии художеств Анна Оленина. Как раз в то время Пушкин сватался к ней (впрочем, в тот же период сватовства к Олениной, кроме Закревской, у Пушкина была мимолётная любовная связь с Анной Керн). Осенью Вяземский писал А.И. Тургеневу, что Пушкин «целое лето кружился в вихре петербургской жизни» и воспевал Закревскую.
Графиня Лидия Андреевна Ростопчина, внучка московского градоначальника и генерал-губернатора Москвы во время наполеоновского нашествия, современница молодой жены Закревского, в своей «Семейной хронике» набросала портрет во многом знаковой героини той эпохи:

«Графиня Закревская была весьма оригинальной личностью, выведенной во многих романах того времени. Она давала обильную пищу злословию, и по всей Москве ходили сплетни на её счёт. Очень умная, без предрассудков, нисколько не считавшаяся с условными требованиями морали и внешности, она обладала способностью искренней привязанности».

Живи она веком позже, наверняка стала бы поборницей «новой морали» и «свободной любви» и, кто знает, ещё одной валькирией революции вроде Александры Коллонтай, чьё имя и чьи неприкрытые и бурные романы в начале XX века знали все. В начале XIX века имя Аграфены Закревской, чьи частые увлечения объяснялись презрением к светским условностям и свободным отношением к брачным обязательствам, тоже знали все. Образ её привлекал внимание лучших поэтов 1820—1830-х годов.

Слух людей и впрямь был утомлён «молвой побед её бесстыдных и соблазнительных связéй» — как ранее предсказал Баратынский. Но это ничуть не смущало Пушкина. Он знал про её связь с Евгением Баратынским и о поэме «Бал», в которой тот вывел внушающую страх необузданностью желаний женщину-вамп под именем княгини Нины. Но стоило ему только увидеть эту женщину с «пылающей душой» и «бурными страстями», он стал её «наперсником».

Твоих признаний, жалоб нежных
Ловлю я жадно каждый крик:
Страстей безумных и мятежных
Так упоителен язык!

Хотя себе признавался, что их отношения мучительны — сам влюблён в неё без памяти, и ревнует её ко всем и к каждому. Племянница Закревской по секрету всему свету делилась «тайной» взаимоотношений тётушки с Пушкиным:

«Ещё недавно в гостях у Соловых он, ревнуя её за то, что она занимается с кем-то больше, чем с ним, разозлился на неё и впустил ей в руку свои длинные ногти так глубоко, что показалась кровь...».

Почему так? Что двигало им? Может, ответ найдём в строках письма Пушкина Елизавете Михайловне Хитрово (дочь М.И. Кутузова, мать Д.Ф. Фикельмон)? Елизавета Михайловна питала к Пушкину, можно сказать и так, «самую нежную, страстную дружбу». Чувства стареющей женщины порой тяготили поэта. Хотя, надо признать, она старалась философски смотреть на его увлечения другими, более молодыми, женщинами. Написано в октябре 1828 года:

«Я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки — это и гораздо короче, и гораздо удобнее. Я не прихожу к вам оттого, что очень занят и могу выходить из дому лишь весьма поздно. Мне нужно бы было видеть тысячу людей, а между тем я их не вижу.

Хотите, чтоб я говорил с вами откровенно? Быть может, я изящен и порядочен в моих писаниях, но сердце моё совсем вульгарно, и все наклонности у меня вполне мещанские. Я пресытился интригами, чувствами, перепиской и т.п. Я имею несчастье быть в связи с особой умной, болезненной и страстной, которая доводит меня до бешенства, хотя я её и люблю всем сердцем. Этого более чем достаточно для моих забот и моего темперамента. Вас ведь не рассердит моя откровенность, правда?»

Той же осенью Пушкин пишет П.А. Вяземскому, что Закревская «произвела его в свои сводники».

Пушкин, обуреваемый «бешенством желаний» и «любовным пылом» (выражения самого поэта), полный самых противоречивых страстей, считал возможным не проходить мимо тех, кто «не отличался семейными добродетелями». Его увлечения нередко были, можно сказать, легковесными, а диапазон внимания довольно широк. В одних случаях он мог волочиться за женщиной, потому что сознавал её доступность. В других случаях его вела страсть. Бывало, он влюблялся нежно и даже безнадёжно.

Его чувство к Екатерине Бакуниной не походило на чувство к Е.А. Карамзиной, влюблённость в Евдокию Голицыну разнилась со страстью, например, к Амалии Ризнич, а отношения с Аглаей Антоновной Давыдовой не имели и капли похожести с тем, что складывалось у него с Каролиной Собаньской, самоотверженная страсть Е.М. Хитрово воспринималась им иначе, чем сердечные чувства к нему Анны Вульф или П.А. Осиповой.
К его встречам с разными женщинами, людьми разной культуры чувств и сердечных переживаний, можно относиться по-разному. Но они учили поэта замечать и выражать нюансы чувств, а не только их примитивную сторону. Обогащали его поэтическую палитру. Развивали в нём способность перестраивать свою личность, быть гибким и разным. Заметим, влюблялся не только он. Влюблялись и в него. И ещё как влюблялись — в небогатого, маленького ростом, не блещущего красотой, не отличающегося постоянством, с плохой репутацией и вообще не такого, как все.


(Продолжение следует)