?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Третья частица души Пушкина отдана Малиновскому.

Созвучие характеров Пушкина и Малиновского («…повеса из повес, / На шалости рожденный, / Удалый хват, головорез, / Приятель задушевный!») сблизило их, а смерть отца Малиновского окончательно сдружила («Перед незасыпанной могилой они поклялись в вечной дружбе»). Их не разведёт порознь даже разность мировоззрений. Глубоко верующий Малиновский всегда корил Пушкина за его безверие, которым тот ещё и открыто бравировал. Но история сохранит сказанные Пушкиным незадолго до смерти слова:

«Отчего нет около меня Пущина и Малиновского. Мне было бы легче умирать».

У обоих названных им на смертном одре друзей были нежные, любящие сердца. Третьего — Дельвига — уже не было в живых.

Кюхельбекер в это время гнил в Сибири, но его имя Пушкин в самый трагический для себя момент не упомянет. Может, потому, что вечно насмешливый ум великого поэта осознавал, сколько раз и в Лицее, и даже после выпуска он, Пушкин, обижал нескладно скроенного друга-неудачника, длинного, тощего, с глазами навыкате, как часто безудержно язвил в его адрес; что Кюхля был единственным из друзей, с кем у него однажды дело дошло до дуэли, поводом к которой послужила его эпиграмма на Кюхельбекера:


За ужином объелся я,
Да Яков запер дверь оплошно —
И было мне, мои друзья,
И кюхельбекерно, и тошно!

И что даже во время дуэли он продолжал над ним издеваться, обращаясь к Дельвигу (тот был секундантом Кюхли) и глядя, как близорукий друг, который впервые держал пистолет в руках, буквально дрожит в нервном возбуждении: «Дельвиг, стань на моё место, здесь безопаснее».

Почему так складывались их отношения? Ведь он любил Кюхлю, у которого тоже была мечта о великом деянии, способном его, вечно попадающего в комические и нелепые ситуации, прославить в веках.

Если у неуклюжего Кюхельбекера изменить фигуру, и длинношеего и худого превратить в «массивного, толстого молодого человека с стриженою головой, в очках, светлых панталонах по тогдашней моде, с высоким жабо и в коричневом фраке», то его легко представить таким же неуклюжим, выше обыкновенного роста, только «широким, с огромными красными руками» Пьером Безуховым. И в этом не будет особой натяжки, потому что, как и литературный герой Льва Толстого, друг Пушкина в 1812 году долго бредил идеей пробраться в лагерь французов и убить Наполеона. А позже судьба так же, как и Пьера, приведёт его в лагерь участников тайного общества. Во время событий на Сенатской площади он не на страницах романа, а в реальной жизни попытается застрелить великого князя Михаила и генерала Воинова, станет призывать матросов к штыковой атаке, то есть проявит себя мужественным и способным на поступок человеком.

Пушкин ценил Кюхлю-человека, в обычной жизни прелестного и нежного. Но тот имел несчастье фанатично любить поэзию и… писал стихи, искренне веря, что именно поэзия роднит его с Пушкиным. В 1819 году в Петербурге четверо молодых стихотворцев — Пушкин, Баратынский, Дельвиг и Кюхельбекер — составляли, по выражению последнего, «союз поэтов».

Однако Кюхлю-поэта Пушкин не признавал, без обиняков резал ему правду-матку, что «не тот поэт, кто рифмы плесть умеет и, перьями скрыпя, бумаги не жалеет». Кюхельбекер отнюдь не был лишён чувства юмора, но каково это слышать от друга:


Вильгельм, прочти свои стихи,
Чтоб мне заснуть скорее.

А ведь приходилось слушать такое на каждом шагу. Слушать, смертельно обижаться, приходить в бешенство, вдрызг ругаться, потом остывать и идти мириться: Кюхля, похоже, Пушкина любил нежнее и больше, чем свои стихи. Наверное, Пушкин это понимал и, покидая Лицей, прочтёт посвящённую ему «Разлуку», в которой рефреном прозвучит: «Прости!»

(На этом главка о друзьях заканчивается)