?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Порой отзвуки московского бытия

(например, импровизированная пирушка с ромом — хотя, казалось бы, ничего особенного, так десятки раз на их глазах делали взрослые дома) оборачивались «приключениями». Вспоминает Пущин:

«Мы, то есть я, Малиновский и Пушкин, затеяли выпить гогель-могелю. Я достал бутылку рому, добыли яиц, натолкли сахару, и началась работа у кипящего самовара. Разумеется, кроме нас были и другие участники в этой вечерней пирушке, но они остались за кулисами по делу, а в сущности один из них, а именно Тырков, в котором чересчур подействовал ром, был причиной, по которой дежурный гувернёр заметил какое-то необыкновенное оживление, шумливость, беготню. Сказал инспектору. Тот, после ужина, всмотрелся в молодую свою команду и увидел что-то взвинченное. Тут же начались спросы, розыски. Мы трое явились и объявили, что это наше дело и что мы одни виноваты».

О происшествии тотчас доложили министру А.К. Разумовскому. Он приехал из Петербурга, вызвал провинившихся лицеистов и сделал им «формальный строгий выговор». Далее дело было передано на решение конференции или, по-нынешнему, на усмотрение педсовета. Конференция, по воспоминаниям Пущина, постановила:

«1) Две недели стоять на коленях во время утренней и вечерней молитвы,
2) Сместить нас на последнее место за столом, где мы сидели по поведению, и
3) Занести фамилии наши, с прописанием виновности и приговора, в чёрную книгу, которая должна иметь влияние при выпуске».

Выполнение этих трёх пунктов приговора происходило чисто по-российски. Первый пункт был выполнен буквально. Второй — постепенно смягчался, и с разрешения начальства всю троицу начали потихоньку пересаживать «к каше ближе». Третий — по истечении времени, скажем «спасибо» директору Энгельгардту, был оставлен без всяких последствий.

С возрастом взрослели и проказы. Как-то в тёмном коридоре, заслышав в вечерней темноте приближающийся шорох платья, Пушкин по ошибке, думая, что это Наташа, премиленькая горничная одной из фрейлин императрицы Елизаветы Алексеевны и пытаясь её поцеловать, прижал к стене княжну Волконскую, сердитую старую деву. На другой день сам император сделал выговор директору Лицея, заметив с сожалением: «Твои воспитанники не только снимают через забор мои наливные яблоки, бьют сторожей садовника, но теперь уже не дают проходу фрейлинам жены моей».

По одной версии, государь был любезен и дозволил убедить себя в том, что плоды лицейского просвещения к сим печальным проступкам не сводятся. Царь, чьи собственные любовные похождения ни для кого не были секретом, даже сказал, что берёт на себя быть адвокатом Пушкина перед фрейлиной. Будто бы даже, смеясь, добавил: «Старая дева, быть может, в восторге от ошибки молодого человека, между нами говоря».

По другой — государь приказал Пушкина высечь.
В последнее верится с трудом. Случись такое (зная пушкинскую натуру, сотканную из самолюбия, ранимости и неприятия всяческого стеснения), вряд ли позже в разные годы из-под его пера на свет вышли бы такие посвящённые Александру I строки:


Ура, наш царь! Так! выпьем за царя.
………………………………………..
Он взял Париж, он основал Лицей.

Или:

Как был велик, как был прекрасен он,
Народов друг, спаситель их свободы!

Трудно представить и поверить в то, что дописывающему к молитве «Боже, Царя храни» две строфы для исполнения на годовщине Лицея Пушкину благодеяния царя напрочь заслонят эпизод личного унижения, если таковой был.
 (Продолжение следует)